В О П Р О С Ы    Б А Л А Г А Н А                       

ГВАРДИЯ, ВПЕРЁД!

«Авангард» — понятие военное, и обращаться с ним принято по-мародёрски. Легко высмеивать ошибки тех, кто рискнул ошибиться. Легко бодрой рысью, под разговорчик, промахивать поле, которое перед тем долго и молча (или, наоборот, подбадривая себя криками) очищали от мин. Легко осуждать тех ненормальных, психов, маньяков, которые, стыдясь собственной аномалии или, напротив, желая дать ей полную волю, полезли на рожон. Легко иронизировать над теми, кто, направляясь к индийцам, приплыл к индейцам, ещё легче — над теми, кто и вовсе не доплыл, а заплутал по пути и был съеден в полной безвестности. В заградотрядах вообще служить легко. И вопрос тут только один: а может быть, лезть на рожон и рисковать ошибиться — ещё легче? Может быть, дерзость, очищенная от налёта романтизма, не столь уж достойна и почётна, сколь бы ценен ни был её результат? И если смеяться над авангардистами легко, то не легче ли лёгкого их защищать?

«Быть авангардистом просто», — таково укоренившееся мнение. При прочих равных, разумеется, — спешат добавить те, что поинтеллигентнее. Под «прочим» подразумевается мера таланта, которая, ясное дело, при любом сопоставлении всегда является первейшим критерием. Но как оценить талант художника, творящего непонятно чтó по непонятно каким законам? Мои учителя в пору своей молодости слышали от сверстников, как легко снять фильм Годара; их же учителя, в пору уже своей молодости, слышали, как легко нарисовать картину Пикассо. И даже сегодня смехотворность этих утверждений всё ещё не бесспорна. Что уж говорить о «Чёрном квадрате» Малевича, поныне слывущего в обывательских кругах символом авангардного шарлатанства. У людей, нечутких к собственно эстетической ценности произведения, уважение может вызвать только затраченный физический труд — всё прочее в расчёт не принимается, ибо не существует. Хорошо, бывают авангардисты-трудоголики, — к примеру, спаивающие в единое жестяное панно несколько тысяч консервных банок с разными вмятинами, — их в шарлатанстве не обвинишь, разве что в крайней форме аутизма. Но очень часто вся энергия художника уходит на сам «прорыв в авангард»: на разработку новой методы, на отказ от существующей конвенции или же попросту на ориентирование вслепую на незнакомой ещё никому местности. На долю собственно произведения достаются две проведённых по холсту крест-накрест линии, три нерифмованные строки разной длины или же один-единственный монолог, прости Господи, Мировой Души, который к тому же ещё и очень трудно играть. Бред? Ну бред же.

Главная проблема авангардизма, впрочем, даже не в этом всём — в конце концов, не будем лишать художника права на трагедию непонятости, это его нормальный профессиональный риск. Истинная каверза в том, что в злополучной максиме «быть авангардистом легко» уверены не только зрители и критики, но подчас и сами художники… ну, скажем так, авторы. Нарушь конвенцию, сделай не как принято, преступи табу — как угодно, как заблагорассудится, как приснится, — и за тобой потянутся. Причём не люди, не зрители или слушатели, свою трагедию непонятости эти «нарушители» готовы пестовать со сладострастием, унижение здесь паче гордости, — нет, само Искусство послушно двинется по проторённой тобою тропе… А как же иначе? Конвенция нарушена? Нарушена. Значит, авангард? Авангард. Передовой отряд. Значит, все остальные потопчутся в нерешительности — да и последуют за ним.

Это, строго говоря, тоже шарлатаны, но особого рода. Не равнодушные хитрюги, — от тех вреда немного, а порой их азарт даже переплавляется в подобие таланта и приносит свои небессмысленные плоды, — но искренние глупцы, уверовавшие в своё «призвание». В лучшем случае — перенимающие на стороне всё новое, без разбору (а значит, и талантливое в том числе), в худшем — ограничивающиеся собственными наитиями. Мальчиши-Плохиши, упивающиеся собственным инфантилизмом, каждый свой полужест объявляющие революцией в искусстве, причём кровавой; они всем прилюдно заявляют — и, кажется, сами в том уверены, — что за вытащенную вчера из шкафа баранку (или, скажем, за светящий в глаза зрителям прожектор, или за мобильник, по которому Прометей рассказывает анекдот Орлу) заслуживают лютой казни, но то была пощёчина общественному вкусу, и пощёчина заслуженная, так что они готовы. Худо, когда у таких авторов появляются поклонники (а они появляются): они тоже начинают верить в страдание за баранку и готовы грудью заслонить любимого гуру от сатрапов-академистов, — лишь бы тот стащил ещё что-нибудь, столь же общественно значимое. По нынешним временам, когда критерии искусства размыты (то есть подзабыты), подобный зрительский спрос и вправду может послужить поводом к возникновению целого бараночного направления. Однако вдвойне, втройне худо, когда такие искренние шарлатаны оказываются и впрямь талантливы. Этой миной пути искусства можно в такую беспутицу разворотить, что долгие десятилетия восстанавливать придётся: пример Сальвадора Дали тут ярчайший.

Может быть, авангард действительно ущербнее академического искусства? Допустим, быть настоящим авангардистом всё же «нелегко», — но не является ли аргументом лёгкость, с которой авангард можно фальсифицировать? Академическое искусство так не сфальсифицируешь: там традиция, школа, навык, ремесло, понятные и прозрачные (для профессионалов, которые там есть) критерии, которые, если что не так, тут же выведут пройдоху на чистую воду… Покойный Курёхин, впрочем, рассказывал, что на протяжении многих лет ему снился один и тот же сон: Большой Концертный зал имени Чайковского, симфонический оркестр, сам Курёхин в смокинге сидит за роялем, вот он заканчивает последний бравурный пассаж, и старушки из первых рядов тут же начинают его поздравлять. А потом он понял, что всё это слишком уж легко, слишком достижимо: и смокинг, и оркестр, и старушки. И что по сути своей — это всё одна громадная фальсификация. Куда бóльшая, чем самые «безбашенные» авангардные кунштюки.

Брехт говорил, что в искусстве, как в море, можно плыть по ветру или против ветра, нельзя — по вчерашнему или завтрашнему ветру. Истинный авангардист — тот, кто раньше других понимает, что ветер переменился, и на свой страх и риск перекладывает курс — вне зависимости от своих навыков и умения, просто потому, что уже пора, а больше что-то никто не шевелится. Ошибиться он может — он не может поступить иначе. Фальшивому авангардисту же просто нравится, по инфантильности натуры, время от времени перекладывать курс, — потому что он воспринимает Лоцию Искусства как раскраску для младшего школьного возраста. Случайно «попасть» он может, особенно если будет с детской серьёзностью подражать авангардисту истинному, — но не стоит принимать эту случайность на веру: в конце ему всё равно надоедает собственная серьёзность, и тогда на сцене устраивается Большая Каляка-Маляка, а корабль рискует перевернуться, запутавшись в бессмысленной паутине новоизобретённых ходов и приёмов. Академист же действует «по старинке», по давешнему курсу. И пока ветер не переменится со всей очевидностью, с тройной перепроверкой и преодолением нажитой за годы штиля лени — он будет плыть по вчерашнему ветру. Наверное, эта ошибка заработана бóльшими трудами и навыками. Толку-то. Взрослая лень стóит детской бездумности.

…Однако, как ни странно, хватает претензий и к тем, истинным авангардистам. Пусть не шарлатаны, да пусть хоть гении, — но искусство их холодно, пусто и страшно, и ценность его — сугубо цеховая, да ещё и авансом выданная. Только когда в нём появится «живой человек», понятный и узнаваемый, — только тогда оно и заслужит право именоваться искусством в полной мере. А пока — что ж… так… могущие оказаться небесполезными экзерсисы, жонглирование сомнительными средствами в негодных целях.

Что же, в авангарде действительно холодно, пусто и страшно, и иначе быть не может. Тепло, безбоязненно и дом полной чашей — это только у каминов в глубоком тылу. Вот только что из этого живее и человечнее, ещё вопрос. И вопрос принципиальный, чтобы не сказать основной. Искусство тем и отличается от всего сущего, что оно одно есть порождение человека как такового. Физике и математике вообще жизнь не нужна, история, какая-никакая, есть и у муравьёв, и у деревьев, и даже у последних грибов. Искусство же человечно по сути своей. И это не значит, что оно обязано повествовать о человеке или к нему апеллировать; это значит, что оно — в самых формальных своих приёмах, в самых строгих своих схемах — воплощает устройство духа человеческого. Авангард при смене ветра (то бишь эпохи) потому и обращается к основным эстетическим схемам, демонстративно забывая все прошлые навыки, что пытается заново ответить на тот самый вопрос: «а что теперь есть человек?» И если выясняется — через одинокий ли штрих на холсте, или голую сцену, или замысловатое плетение рассыпающихся словес, — что этот человек почему-то не сидит у камина, а корчится от боли, вчера ещё неведомой, или на долгие минуты застыл в столбняке на авансцене, истощая зрительское терпение, — значит, что-то оторвало его от камина, испепелило его уют, размозжило его бессмертную душу. Значит, война. И значит, кто-то должен идти в авангарде. А вы, тыловые, — вы смейтесь. С этого корабля вы сбежите первыми. Уже сбежали.

Алексей ГУСЕВ

ИМПЕРИЯ ДРАМЫ  №  9   -  октябрь 2007 года