И Н Т Е Р В Ь Ю                  

Рассказ о свободном человеке

Совсем скоро в Александринском театре состоится премьера спектакля «Живой труп» по пьесе Льва Толстого в постановке Валерия Фокина. Идут последние репетиции. На сцене – декорации Александра Боровского: нескончаемые лестничные пролеты сразу наводят на мысль о геометрии «имперского Петербурга». На авансцене - «клетка», в которой приютился главный герой. В холодном мире северной столицы едва ли не каждый человек, вынужденный отсчитывать бесконечные ступени и подстраивать свой шаг под размеренный ритм колонн, выглядит «маленьким». Даже такой, как Федя Протасов в исполнении Сергея Паршина. «Живой труп» - третий петербургский спектакль Валерия Фокина. Петербургский во всех смыслах этого слова.

Валерий Владимирович, а почему после «Ревизора» и «Двойника» – «Живой труп»?
Толстого в самом деле сложно причислить к «типично» петербургским писателям. Хотя в одном из первых вариантов пьесы у него написано, что «действие происходит в столице». Петербург очень влияет на своих обитателей, влияет метафизически, в этом городе многое двоится, отражается, запутывается. Город (особенно в «Двойнике») оказывается некой странной инфернальной зоной, мучает героев и предопределяет их поступки.

Главное, что меня интересует в «Живом трупе» – тема ухода. Сознательного ухода из жизни. В традиции классических интерпретаций толстовской пьесы, это, как правило, было желание главного героя уйти, для того чтобы обрести себя в какой-то другой, непривычной социальной среде, ощутить вкус к жизни - через угар, через драйв. Уйти «на волю», к цыганам… Но мне кажется, что этот человек уже принял решение и только не знает, как его осуществить. Он не может жить в мире, устроенном по тем законам, которые нам кажутся само собой разумеющимися. А Федя их отвергает. Потому что его организм всего этого не приемлет – на уровне психофизики. Ему тесно, душно, он загнан в клетку, у него клаустрофобия. Протасов оказался готов к внутреннему бунту, в результате которого он задает основные вопросы человеческого бытия. Это же почти разговор Карамазова с Богом: «Почему Ты так устроил этот мир?!» Он «мира божьего не приемлет». Казалось бы, у этого человека нет никаких внешних оснований для бунта, его уход - это не уход от «плохой жизни». Все вокруг – «хорошие люди», как сказано в пьесе. Но он не находит себя в их мире.

Эта тема очень важна сегодня. У нас ведь очень много людей добровольно уходят из жизни. Не только потому, что им плохо живется, они мало получают, кто-то потерял работу, квартиру, семью или у него произошло какое-то большое несчастье – есть люди, которые просто сознательно хотят вырваться из замкнутого круга.

В социальном смысле?
Не только в социальном. Я знаю реальные истории людей, которые уходят из жизни потому, что не приемлют мироустройства: ни государственного, ни общественного, ни семейного. Это все близко Феде Протасову. Но Федя уже пережил и момент стихийного протеста, загула и прочее. Я хочу, чтобы для Протасова в нашем спектакле цыганская история оказалась пройденным этапом.

А как же цыганский хор, за который, собственно, обычно и любили эту пьесу?
Его просто не будет. Никаких цыган, никаких эффектов.

А знаменитая «Невечерняя»?
Она останется, но по-другому. И Маша у нас – обычная, простая девушка, только несколько иного происхождения. В своё время цыгане в этой пьесе – это действительно было что-то особенное. А сегодня – ну какие цыгане? Смешно. «Воля, десятый век» – все иллюзии исчезли. Раньше в этом «угаре» было что-то подлинное, и замечательные артисты прошлого, вдохновлялись всем этим, делали романтические попытки «взметнуть» эдак куда-то ввысь! Параллельно еще и обличая судебную систему, которую так ненавидел Лев Николаевич. А сегодня так все коррумпировано, так все безнадежно ясно в этой системе, что - кого обличать, что обличать? Надо либо смиряться, либо стреляться. А Федя не способен ни на то, ни на другое. Он «не годящийся» для этой жизни человек. Он внутренне чист, по-своему глубок и слаб одновременно. Он не борец, не романтик, не обличитель. У него уже нет сил, он занят только одним – как можно со всем этим поскорее покончить. Потому что тело ещё боится. А разум уже всё решил.

Для меня очень важен момент переключения композиционного акцента на сцену, которая обычно была проходной – с художником. Потому что вот тут Федя Протасов по-настоящему счастлив. Он уже нашёл способ, как «уничтожиться», все организовал, у близких всё хорошо, - и вот теперь он может немножко рассеяться, даже постоять, как он любит, тихонько под чьими-то окнами, понаблюдать без волнений за чужой жизнью. И ему совсем ничего не надо. Он в одном рваном пальто, в кармане рубль – но вот сейчас он свободен. Наконец-то. Какая-то улыбка у него на лице, наконец, появляется, просто потому что человек в тепле, чуть-чуть выпивши, вспоминает свою жизнь – и ему хорошо. Но потом в результате разоблачений всё возвращается назад, и тогда остаётся возможным один-единственный выход – физическое самоустранение.

Существует мнение, что конфликты «Живого трупа», «Анны Карениной» и иных классических произведений исчерпаны со времён узаконения развода.
Развод – только внешнее обстоятельство, только фабула. На самом деле в пьесе содержится много важных тем - о природе человека, противоречивой и текучей, о способности человека любить. Дело ведь не в формальностях, не в том, что Федя Протасов связан нерасторжимым церковным браком. Вообще уйти, порвать с кругом близких людей - очень непросто. Эта тема для Толстого была крайне важной, едва ли не генеральной. Софья Андреевна ненавидела «Живой труп», чувствуя там реальную угрозу для семьи. В этой пьесе он ведь, по сути, режиссировал собственный уход, осуществить который смог лишь за несколько недель до смерти. И это не «уход от плохой семьи», это уход из этого мира – в другой. В мир внутренней свободы, внутренней гармонии.

Лилия ШИТЕНБУРГ

"ИМПЕРИЯ ДРАМЫ" № 2 - декабрь 2006 года