П Е Т Е Р Б У Р Г С К И Й   С Ч Ё Т                                  

СОЮЗ РЫЖИХ

Дж. М. Синг. «Удалой молодец – гордость Запада».
Театр комедии им. Акимова. Режиссёр Владимир Золотарь

ьеса Джона Миллингтона Синга «Герой», более известная под своим вторым названием, - хорошая пьеса. Правда. Не очень длинная, динамичная, умеренно населённая. Она о том, как в глухой деревне появляется убийца (впрочем, мнимый), которого немедленно провозглашают героем – Мужчиной, Способным на Поступок. Очень актуально, хотя и написано почти век назад. Можно ставить в духе популярного в современном театре «физиологического очерка»: захудалый кабак, глубоко нетрезвый народ, сексуально озабоченные женщины, дважды разрубленный череп старика. Можно обойтись и без этого: жестокость нравов, патология нравственности, смещение и восстановление моральных принципов, вечные ценности и их эволюция. Возможны варианты.

Режиссёр Владимир Золотарь выбрал третий вариант и поставил в Театре комедии непритязательную забавную историйку из жизни дурковатой деревенщины.

Действие происходит в ирландской провинции. Ирландец – значит, рыж, глуп и пьян. Персонажи глупы поголовно, рыжи все, кто не сед, пьяны – через одного. Рыжий, пьяный и глупый – уже смешно, уже комедия. Чтобы получилась совсем комедия, актеры стягиваются к рампе, разворачиваются лицом к залу и чеканят репризы на публику.

На два действия – соответственно, две метафоры. Причём в первом действии – чужая. Кристи, рассказывая, как он убил отца ударом заступа по голове, разрубает кочан капусты. Пятнадцать лет назад в «Играем «Преступление» Гинкаса топор Раскольникова-Гротта с хрустом входил в капустный кочан, и этот хруст раздирал души, а в этом жесте были ярость и отчаяние. С той поры капусту вместо головы не использовал только ленивый. Во втором действии метафора своя, незаёмная. Повторно, на глазах у людей хватив отца лопатой по голове, Кристи спасается от самосуда. Для чего взбирается на стену и замирает, свесив голову к плечу и держась за выступы растопыренными руками. Распятый отцеубийца в белых одеждах. Этот режиссёрский перл можно было бы принять за жестокую насмешку, но на общем фоне он смотрится милой неудачной шуткой.

Первую сцену сыграли сочно, в духе бытовой живописи жанристов-фламандцев, в красках Йорданса и Рубенса, сыграли пусть и с разворотом на зрителя, и поближе к авансцене, и наддавая с каждой фразой, но хотя бы честно и с удовольствием. Так вот, после этой первой сцены – по-хорошему, если бы в театре был занавес, его бы надо было закрывать. Потому что дальше начинается сплошная неправда.

Странное дело: вроде бы все артисты – отечественной школы, все воспитаны на заветах Станиславского: «играя злого – ищи, где он добрый». Что с ними происходит, почему они, не сговариваясь, играют людей без судеб, чьё прошлое не читается ни в жестах, ни в интонациях, ни в манерах, а исключительно произносится словами? Люди без биографий хороши в гоцциевых фьябах, в античных трагедиях, в абсурдистских пьесах. Но и режиссёр, и исполнители допускают совершенную пустоту персонажей во вполне бытовой истории.

В спектакле есть два внятных и убедительных образа, созданных честными актерами. Дважды «недоубитый» тиран-отец – восхитительный Борис Улитин. Лукавый старик жизнелюбив, крепок, упрям, он хороший хозяин, добродушный бабник, не упускающий мелких жизненных радостей и искренне торжествующий, когда сын повышает на него голос: мальчик вырос, недоумок стал мужчиной. И Пегин Майк, девушка, приголубившая убийцу, - Елизавета Александрова. Актриса на роли драматических героинь, ей бы Островского играть, - стать, голос, лицо, пластика, взгляд, темперамент, в её Пегин есть и любовь, и дочерняя нежность, и страсть, и ярость. На остальных же прямо с момента появления на сцене – клеймо, видимое из последнего ряда: этот – страдалец, прочие – смешные. Чтобы случайно зритель не ошибся, страдалец страдает с первой до последней реплики, патетично и надрывно, а смешные разговаривают неестественными голосами, подпрыгивают, корчат рожи, не ходят, а бегают, через шаг спотыкаются, визжат и надрывно хохочут. Второстепенных персонажей можно отличить друг от друга только если их кто-то окликнет по имени. Все здесь настолько «милы и забавны», что кажется, никому и в голову не приходит, до какой степени происходящее не смешно. До какой степени аморально то, что совершается в течение двух часов на сцене, и до какой степени это никого не пугает. Так, шутейный перепляс для развлечения почтеннейшей публики.

Почтеннейшая публика останется довольна – её повеселили и попугали. Вечер потерянным не считается. А что театр вроде бы должен затрагивать умы и души – так кому оно вообще что должно, это увеселительное заведение?                                     

Елизавета МИНИНА

"ИМПЕРИЯ ДРАМЫ" № 2 - ДЕКАБРЬ 2006 ГОДА