И Н Т Е Р В Ь Ю              

ОТЕЦ И ДЕТИ

В нынешнюю эпоху тотального самовыражения, которую Наталья Трауберг назвала «веком педократии», от названия фестиваля « Ученики Мастера » веет чем-то архаичным. Основательным. Попросту говоря — настоящим. Здесь воплощена та идея цеховой иерархии, без которой нет ремесла. Вот его обычно и нет. И вина в том, следует признать, не только учеников, но и учителей. Мало кому хватает сил быть педагогом – ведь зачастую их уже едва хватает на то, чтобы самому оставаться режиссёром. Этот берётся за студентов с третьего курса, тот и вовсе появляется в институте три-четыре раза за семестр… Но даже самому старательному и ответственному педагогу редко когда удаётся держать своих учеников в поле зрения после сдачи дипломных спектаклей. Помнить, что они — его ученики. Помогать им помнить, что он — их учитель. Кама Гинкас — редкое исключение.

_______Кама Гинкас__________

а фестивальную пресс-конференцию режиссёр Гинкас не приехал. Приехал учитель Гинкас. И смотреть на него в то время, пока о себе рассказывал и отвечал на вопросы журналистов один из его учеников, было зрелищем не менее увлекательным, чем спектакли самого Камы Мироновича. Ученик Товстоногова (помните такую идиому?), Гинкас говорил, что всю жизнь старался « оторвать пуповину » от своего учителя. Что ж, можно лишь порадоваться — было что отрывать. А на фестивале стало ясно: по крайней мере, в этом за его учеников тоже можно будет порадоваться. Здесь связь не слабее. Об этом мне и захотелось распроссить поподробнее.

— Кама Миронович, а Вы сами не пытаетесь облегчить ученикам задачу? Обучая их методу, передавая инструментарий и традицию, не отделяете их от себя лично, от своего стиля, от своих взглядов?

— А как? Это очень трудно. Инструментарий всё равно передаётся с твоей интонацией, с твоим отношением к миру, с твоим темпераментом. Конечно, он существует отдельно. Но передаёшь-то ты его из рук в руки, в момент передачи он зажат в твоих руках. В горячих руках, в больных руках, в вялых, в нервных… И поэтому ты не просто говоришь: вот, там лежит инструментарий, иди и возьми. Ты орёшь: «На! Бери!» Или, наоборот, торопливо шепчешь: «Вот, вот тут, понимаешь, чувствуешь, ты сейчас откроешь…» И поэтому естественно, что на инструменте остаётся твой отпечаток. Ты сам передаёшься ученикам. Что, я думаю, должно очень им мешать.

— И тем не менее Вы это в себе никак не сдерживаете?

— Нет, не сдерживаю. Я вообще, честно говоря, мало сдерживающий себя человек.

— Перефразируя старую поговорку, Вы всё-таки не «позволяете научиться» — Вы именно учите?

— «Позволять» — не в моём темпераменте. Знаете, как еврейская мамаша кормит ребёнка? Просто всовывает ему пищу в рот. И толстенький мальчик на кривых ножках визжит: «не хочу, не хочу», а еврейская мамаша делает своё дело, потому что считает, что ребёнку это нужно. Вот я такая мамаша.

— А когда ребёнок визжит слишком уж упорно?

— Я его бью. Жестоко.

— А Вы не боитесь навязывать своё мировосприятие? Ответственность всё-таки… Или Вы уже в процессе поступления пытаетесь определить, кому оно «подойдёт»?

— Да нет, специально не пытаюсь. Другое дело, что это происходит естественным путём. Видишь, что человек не чужой, чувствуешь, что вы с ним одинаково реагируете на горячее и холодное, на добро и зло, — значит, получится общение. Тогда уж и инструментарий передавать можно. А чужому человеку — нельзя, и всё. Да я и не смогу. Нельзя вступать в близость с чужим человеком.

— Но к Вам же приходят люди ещё не сформировавшиеся, подчас — едва ли не со школьной скамьи…

— А всё равно чувствуешь: «свой» или «чужой». По запаху, что ли… Это как в любви: встретил девушку и думаешь — твоя или не твоя? Сидишь, гадаешь, каким-то внутренним чутьём принюхиваешься. Порой ошибаешься, конечно.

— Любовь и невзаимной бывает, разве нет? Вы чувствуете «общность реакций», а студент — нет, или наоборот…

— Бывает. По-разному бывает. Скажем, одна моя студентка взяла от меня только самое худшее, что во мне есть. Но мне кажется, что и в одну сторону — уже немало. Я до сих пор почитаю Товстоногова за своего второго отца. Хотя он — человек, который мало ощущал в себе эти качества. И совсем никак их не проявлял. Абсолютное безразличие. Но я-то всегда воспринимал его по-прежнему.

— И всё-таки где проходит граница между методом и восприятием? Если Ваш ученик правильно разбирает материал, правильно работает с актёрами и строит мизансцены, но взгляд на вещи внеэстетические, человеческие у него совершенно иной, нежели у Вас, — что Вы сделаете? Это ведь проявляется и в трактовке материала — например, Вы видите, что финал трагический, а ученик воспринимает его как хэппи-энд?

— Пока он мой ученик — попытаюсь переубедить. Объясню, что это бедно, или глупо, или недоказательно… А дальше он свободен. Ну, видит он так, что ж теперь поделать. Главное, чтобы на основном уровне расхождений вопросов не возникало. Он может “овладеть методом”, как никто, — но если он подлец или обманщик, ты его всё равно прогоняешь. На уровне заповедей вопросов быть не должно.

                                                                                              Алексей ГУСЕВ

"ИМПЕРИЯ ДРАМЫ"  № 2 - ДЕКАБРЬ 2006 ГОДА