И Н Т Е Р В Ь Ю             

Это время Гедды, а не Норы 

Том Рамлов приехал в Москву в качестве преуспевающего норвежского кинопродюсера — провести мастер-класс во ВГИКе. Нам он, однако, был интересен в ином качестве: как человек, на протяжении десяти лет (с 1985 по 1994 гг.) возглавлявший Национальный театр в Бергене. Петербургским театралам фамилия Рамлов знакома: брат Тома, актёр, играл одну из главных ролей в ибсеновской “Дикой утке”, победившей несколько лет тому назад на фестивале “Балтийский дом”. Сам же Том Рамлов — член Ибсеновского общества… впрочем, можно ли, работая в норвежском театре, не быть “связанным” с главным драматургом страны? Да ещё на исходе юбилейного года? Так что тема моего разговора с Томом Рамловым была предопределена.

 осподин Рамлов, зачем нынешним зрителям нужен Ибсен — кроме того, что он классик и его вроде как положено ставить, особенно у Вас на родине?

— На самом деле им нужен далеко не весь Ибсен. Скажем, «Кукольному дому» сегодня поверить сложно. Очень уж ясная пьеса, очень уж определённая. Вот человек не понимает ситуации, а вот он её понял. На наших глазах.

— Разве авторский замысел как раз не в этом?

— В этом. Но сегодня в это не верится. Всё происходит чересчур быстро. Бергман был прав, когда разделил третий акт пополам. Нора и Хельмер ссорятся, потом мирятся, и всё вроде бы кончается прекрасно. Занавес. А потом проходят годы, у Норы исподволь назревает решение уйти, она не может больше жить с человеком, который любит её не так, как надо ей. И она уходит… С третьим актом “Привидений” та же проблема.

— В век скоростей Ибсен оказывается слишком скоростным?!

— И не только. Решение, которое принимает Нора, всё равно кажется сейчас слишком простым. Когда-то эта “плакатность” работала на пьесу, сейчас работает против. Актуальное быстро теряет свою актуальность.

— Какая же пьеса Ибсена актуальна сейчас?

— “Гедда Габлер”. Это её время, а не “Норы”. Время перемен, время разорванности, время бездомных. Ведь самое важное в Гедде — то, что она бездомна: социально, культурно… Она, если можно так сказать, бездомна во времени. Так чувствует себя множество современных людей. И поэтому они её могут понять.

— Разве Гедда более бездомна, чем героиня в финале “Кукольного дома”?

— Как ни странно, да. Они обе идеалистки, для обеих идеал — это дом, в котором они могли бы жить. Вообще проблема ибсеновской драмы — это всегда проблема идеалиста, будь то Бранд, Боркман или Сольнес. И Ибсен странно относится к своим героям, со смесью сочувствия и иронии…

— Но ведь мы-то сегодня в них и вовсе не верим, как той же Норе…

— Вот именно. Но Гедда — идеалист в превосходной степени. Её идеализм уже почти невозможен. Он столь велик, что мало кому виден. А ощущение тоски и бездомности всё равно остаётся.

— Откуда?

— Гедда не решается на свой идеал, не решается жить. Она любит, когда другие рискуют, но не рискует сама. Тея — не идеалист, она просто делает то, что ей кажется правильным. Гедда так не может. Она единственная в этой пьесе видит, что важно, а что нет. Но ей не хватает мужества. Норе вот на свой идеал — хватило, и потому она кажется простоватой. А тут… Во время ибсеновского фестиваля я видел пять постановок «Гедды». И только в одной из них можно было определить идеалиста. В спектакле Китайской оперы. Там она не сжигает рукопись в пламени — она сама им становится, исполняя танец огня . И умирает тоже в танце. А у других режиссёров Гедда — просто разрушенное существо. Мы спорили с Остермайером: он презирает Гедду, ему кажется, что она испорчена, цинична, неспособна жить. Он не видит, где в ней пламя. Мне-то кажется, что оно есть.

Алексей ГУСЕВ

Редакция благодарит Посольство Королевства Норвегия, а также Ольгу Купцову и Татьяну Михайлову за помощь в организации интервью.

"ИМПЕРИЯ ДРАМЫ"  № 2 - ДЕКАБРЬ 2006 ГОДА