П Е Т Е Р Б У Р Г С К И  Й     С Ч Ё Т                       

LIFE IS NOT A CABARET, OLD CHUM

  Дж. Осборн. "Комедиант"
 Театр им. В.Ф.Комиссаржевской. Режиссёр Александр Бельский

огда Джон Осборн, основательно рассердившись, написал пьесу «Комедиант», ему, верно, и в голову придти не могло, что ставить и играть её будут люди мирные и, в общем-то, никаких особых претензий к миропорядку не имеющие. Более того: ему, создателю образа Арчи Райса — бездарного мюзик-холльного актёришки, безостановочно, словно в угаре разыгрывающего низкопробные репризы на потребу скучающей толпы и звереющих домочадцев, — ему бы и в страшном сне не привиделось, что зрители «Комедианта» будут аккуратно аплодировать каждой из этих реприз (хореография Гали Абайдулова, усилители тоже громкие). И уж совсем рассвирепел бы от бессилия бедный, великий, молодой, рассерженный Осборн, если бы узнал, что в финале главный герой не будет рассказывать гениальный анекдот про маленького человечка, попавшего в рай и обрадовавшего всех тамошних святых долгожданным крепким словцом, — зато будет на глазах у публики беседовать с Богом, задумчиво и истово. Но Осборну повезло — он умер. И до спектакля в театре Комиссаржевской, где всё это происходит въяве, не дожил. А мы вот дожили. Ну, не всем же такое везение.

На премьере ещё казалось (или это только казалось?) — надо только подправить местах в тридцати-сорока: вычистить мизансцены, наладить внутреннее действие, вернуть несколько купированных реплик и выкинуть отсебятину, — и спектакль станет хотя бы приемлемым. Декорация хорошая (что не видно), музыка сносная (что чуть слышно), распределение ролей… ну, скажем так, возможное. И это самое “надо подправить” — казалось, видимо, не нам одним. Потому что подправили. Больше не кажется. Отсебятины стало больше, действие разладилось окончательно, понятие мизансцены отвергнуто как вредоносный авангард. Но что самое жуткое — всё это, похоже, проделано на полных основаниях. Чтобы соответствовать духу пьесы. Вот и в программке ведь написано — “кабаре в 2-х действиях”. А кабаре — это, знаете ли, такая штука…

Стоп. Какое ещё “кабаре”? Пьеса Осборна посвящена закату английских мюзик-холлов; кабаре — это на континенте. Там другая традиция и другая стилистика. Когда сын главного героя погибает в египетском плену, на очередной бессмысленной войне во славу королевы, отец Арчи, ветеран сцены Билли Райс поёт старый лирический блюз в память внука. В спектакле этой сцены нет, и недаром: в английском мюзик-холле такая дань усопшим возможна и органична, ибо за много веков слишком много юных не вернулись в порты империи; в кабаре же — никогда, там вытянутся во фрунт и пропоют “Марсельезу” или “ Einheitsfrontlied ”. “Я не поеду в Канаду, там нет тёмного пива”, — неоднократно говорит Арчи Райс. Зрители спектакля воспринимают это как причуду или отговорку. И они правы: артисту кабаре тёмное пиво ни к чему, он и светлым обойдётся. А вот артисту мюзик-холла без него, горького и густого, — жизнь не в жизнь.

Ошибка всегда кроется в стилистике, иных ошибок в искусстве не бывает. В кабаре приходят с улицы, тысячами, из которых остаются два-три десятка; там отсев ведётся по таланту и харизме, и бродвейские ревю с их муштрой, воспетые Бобом Фоссом, вывезены из Европы. В мюзик-холле царит семейственность и потомственность, внутрицеховые приёмы передаются от отца к сыну — упадок именно такой семьи (а стало быть, традиции; а стало быть, Англии) и показывает в своей пьесе Осборн. Ибо за много поколений приёмы выхолостились в штампы, намертво прилипли к лицу безжизненной маской гаера, тело последовательно принимает одну позу за другой, на каждую фразу автоматически следует соответствующая шутка, на каждый звук — соответствующий припляс. Арчи Райс пытается вырваться из этого задеревеневшего панциря — и не может. Даже когда умирает сын, и даже когда — отец. О том и пьеса.

В спектакле всё не иначе — наоборот. Евгений Иванов играет не человека, закабалённого ремеслом, напротив, он наскоком силится это неведомое ему ремесло одолеть. Потому и аплодируют ему из зала, когда он поёт и пляшет: а как же, старания принято вознаграждать. Потому и в трагическом финале он общается с Богом вместо того, чтобы рассказывать анекдоты: харизмы-то на подобное вольное общение любому хватит, а вот столько анекдотов выучить, чтобы и на такой случай нашёлся, — это уже задача. Иначе говоря, артист смертельно серьёзен там, где, по авторскому замыслу, он должен быть смертельно несерьёзен. Не уверен, право же, не уверен, что это можно назвать трактовкой.

“Почему каждый выёживается вместо того, чтобы слушать и делать, что говорят?!” — кричит в одной из последних сцен спектакля народный артист Борис Соколов, исполняющий роль Билли Райса; и в этом случае вольность в обращении с осборновским текстом простить легко. Хотя, положим, то, что говорил ему режиссёр Бельский, он слушал навряд ли — иначе пришлось бы предположить, что с артистом Соколовым (в порядке исключения, что ли) репетировалась именно пьеса Осборна, а не тот “наоборот”, который творится на остальной сцене. Потому что Соколов играет именно то, что написано: старого актёра мюзик-холла, хранителя добрых традиций и воспоминаний, с длинной и подробной биографией (все остальные персонажи рождаются в момент поднятия занавеса), с бесчисленными речевыми и движенческими штампами, количество и разнообразие которых составляет его профессиональную гордость — и за которыми, в отличие от сына, он всё ещё чувствует смысл и стиль. И когда на премьере, исполняя русскоязычную версию “ Let my people go ”, артист спел — от имени Бога — не «Слушай, Мозес», а «Слушай, Мойша», в этом, воля ваша, было больше правды и верности пьесе, чем во всём остальном спектакле. Ведь это именно то святотатственное панибратство, которое сквозило у Осборна в купированном анекдоте финала — и в котором кроется самый дух старого английского мюзик-холла. Если кто понимает, о чём я.

Алексей ГУСЕВ

"ИМПЕРИЯ ДРАМЫ"  №  3 - январь 2007 года