I N   M E M O R I A M                                           

ЧЕЛОВЕК ДИСТАНЦИИ 

27 декабря 2006 года на 68-м году жизни скоропостижно скончался народный артист России, лауреат Государственной премии СССР, артист Театра им. В.Ф.Комиссаржевской Станислав Николаевич Ландграф.

За долгие годы работы в театре ролей им было сыграно великое множество. Были среди них выдающиеся: как Алексей Турбин, царь Борис или Герострат. Были и проходные; были и такие, коих не упомнят, пожалуй, и прилежнейшие из летописцев. Но когда Станислав Ландграф появлялся на сцене, пусть в самой что ни на есть чёрной подёнщине, обречённой на жалкий десяток представлений в полупустом зале, - дело всегда было не только в роли. Что-то ещё происходило в этот момент; что-то важное, чего не объяснишь ни актёрской техникой, ни даже актёрским обаянием. Ещё не раздался ровный, холодноватый голос, не пролегли морщинки у глаз в насмешливом прищуре, не взлетела жилистая рука, чтобы, опустившись, провиснуть в кисти, а уже мгновенно менялась сама температура зала: артист вышел.

Ему, иронику и скептику, резонёру и брюзге, удивительно шли военные мундиры – и вообще костюмы, которые можно застёгивать наглухо, до последней пуговицы, желательно – под горло. Странный, беспокойный, замкнутый человек, Ландграф часто дарил своим героям ощущение дистанцированности от происходящего; даже находясь в самой гуще событий, они взирали на них чуть свысока, чуть сбоку, а точнее всего – изнутри своего автора-актёра. Эта интонация одиночества, подчас вынужденного, чаще же – добровольного, явно или скрыто пронизывала не только драматические роли Ландграфа: военкора из «Нескольких дней без войны» или старика из «Дневника Анны Франк», горинского Герострата или нищего из «Антигоны в Нью-Йорке» (спектакля в целом отчаянно неудачного и прочно забытого – однако же Ландграф играл там, что называется, на разрыв аорты). Но и в ролях, скроенных, казалось бы, по исключительно комическим меркам, порой неожиданно прорезалась всё та же интонация. Даже в прелестном фарсе «Французские штучки», где ни на какое остранение вроде бы попросту не должно было хватать времени, внимательный зритель мог подметить: герой Ландграфа не столько самолично устраивает весёлый кавардак, сколько, вальяжно развалившись (или, точнее, «завалявшись») на диване, наслаждается тем, что творится вокруг. А в «Цезаре и Клеопатре» Бернарда Шоу император, непонятый друзьями и соратниками, в критическую минуту катался по полу в чём-то вроде припадка, выкрикивая один из центральных своих монологов, - но затем, словно опомнившись, без перехода, садился на ступеньку и корчил свою привычную брезгливую гримаску. Безвкусно, грубо по режиссёрскому решению, и всё же актёрски точно: приоткрываться нельзя, мучиться и взывать – нелепо; ты – царь, живи один. Годунов был о том же.

В злосчастные 90-е, когда залы городских театров катастрофически пустели, многие ходили в Комиссаржевку – «на Ландграфа». Ехали после работы, поспевая ко второму действию. Было здесь что-то манкое, что-то неодолимо притягательное, что-то очень нужное обитателям прошлого десятилетия: в том холодном лоске стиля, в той печати светского отшельничества, которой актёр помечал каждое из своих творений, без различия рангов. Слегка отстраняясь от надрывных горестей и столь же надрывных весёлостей сюжетов, его герои проживали на сцене свои собственные истории, оттеняя целое чуть заметным дополнительным штришком. Конечно, он ничего не проповедовал, никого ничему не пытался научить… Но когда Ландграф выходил на сцену, жить казалось чуть легче.

Алексей ГУСЕВ

"ИМПЕРИЯ ДРАМЫ"   №  3   -   январь 2007 года