В О П Р О С Ы    Б А Л А Г А Н А                           

ТЕЛЕЖКА С ЯБЛОКАМИ  

Однажды у Ваграма Папазяна, только ещё восходившего к вершинам мировой славы, случился затяжной период депрессии. Он не был уверен, что актёрское ремесло – его истинное призвание, череда полуудач и полупровалов охладила его юношеский энтузиазм, и он серьёзно подумывал о том, чтобы покинуть сцену и заняться чем-нибудь более мирским. Пик его сомнений и колебаний пришёлся на время спектакля, который Папазян играл в заштатном портовом городке: что именно это был за спектакль, история умалчивает. В зале было полно народу, - по большей части случайный сброд, гомонящая матросня, от скуки забредшая в тёплый зал скоротать время до отплытия и весьма мало интересующаяся сценическим действием (тем более что играли на армянском). И вот Папазян со сцены увидел, как какой-то морячок ряду эдак в двадцать третьем достал из кармана большое сочное яблоко и начал его есть. Нетрудно представить, какое воздействие оказало это зрелище на исполненного сомнений артиста. И он загадал: доест морячок яблоко – ухожу из театра, не доест – остаюсь. А загадав так, начал играть прицельно: туда, в двадцать третий ряд. И яблоко осталось недоеденным. К счастью для мирового театра.

Или вот ещё был случай. По окончании премьеры «Смерти коммивояжёра» в Нью-Йоркской Актёрской студии Артур Миллер приметил в зале пожилого, хорошо одетого человека. Сильно волнуясь, тот что-то быстро говорил своим спутникам; они же внимательно слушали, делая пометки в своих блокнотиках. А спустя несколько дней Миллер узнал, что этот человек – владелец крупной сети нью-йоркских универмагов, который, едва досмотрев спектакль, прямо в зале отдал распоряжение: впредь никогда и никого не увольнять по возрасту.

У меня, пожалуй, немало найдётся друзей, которые с радостью и восторгом согласились бы бросить постылый интеллигентский быт и поступить в мореходку, чтобы, запасшись яблоками, на правах матросов попасть в тот самый зал, где терзался Ваграм Папазян. Не из любви к великой армянской актёрской школе. Понимаете, они бы просто очень хотели не суметь доесть яблоко из-за того, как играет актёр. И я сам готов опуститься до того, чтобы управлять сетью универмагов, - лишь бы увидеть спектакль, который вынудил бы меня что-то изменить в жизни своих подчинённых. Который смог бы изменить мои собственные взгляды. Или уж, на худой конец, – который бы честно попытался это сделать. Говоря словами Мартина Лютера Кинга, “ I have a dream ”.

Но, кажется, большинство наших театральных режиссёров кто-то злонамеренно обманул. И внушил им, что потрясать зрителей нельзя. Производить впечатление – можно: ровно настолько, чтобы выйти под этим самым впечатлением из зала. Ну а лучше всего – попросту развлечь. Обеспечить заполнение вечернего досуга. Помочь развеяться. Так сказать, скоротать время до отплытия… ей-же-ей, скоро зрителям яблоки начнут разносить – на тот случай, если актёр недоиграет. Вот только неизвестно, кто именно внушил эту нелепую идею; но кто-то это сделал, точно. Не думаете же вы, в самом деле, что режиссёры сами… да нет, что вы.

Они даже иногда стараются. И пьесы выбирают соответствующие. Но кто скажет, выходя сегодня из театра Комедии со спектакля «Удалой молодец – гордость Запада», почему когда-то на премьере этой драмы Синга в театре Аббатства завязалась настоящая потасовка, вошедшая во все учебники по истории театра и положившая начало «молодецким» бунтам в Ирландии? О какой такой крамоле, кроющейся в «Отце» Стриндберга, много лет спорила вся Европа, что за брожение умов боялась попустить синодальная цензура, запретившая толстовскую «Власть тьмы», почему «Аркадию» Стоппарда западные критики объявили чуть ли не лучшей англоязычной пьесой XX века? И отчего это, скажите на милость, ибсеновскую «Гедду Габлер» в последние несколько лет в Европе ставят наперебой, театр за театром, да ещё и именуют «самой актуальной пьесой эпохи терроризма»? По спектаклю в театре Ленсовета судя – странная, вычурная камерная драма о психопатке-эстетке, не более того.

И ведь актёры тоже стараются, вот беда. В контровом свете на авансцене стоят. На партнёра выразительно смотрят. Виски в предчувствии трагического финала трут, нервничают, стало быть, по действию. Прочувствованные монологи произносят: голос поставлен, и дрожь в нём тоже поставлена. Слезами настоящими исходят – что твои бусины; руками машут так, что не приведи Бог Дон-Кихоту поблизости оказаться. А уж о смысле жизни думают!.. Аж дымно. И – ничего. Ничегошеньки.

Что же это, в самом деле. Драма, которая не потрясает? Не заставляет по-иному взглянуть на окружающих, на мир, на свою жизнь? Или хотя бы – помолчать? По чести говоря: когда вы последний раз видели зрителей, молча расходящихся из театрального зала? Хорошо, ещё приспустим планку: когда вы последний раз видели глубоко задумавшегося зрителя?

…Что-то диковинное творится на петербургских театральных сценах. Ладно, о комедиях речи нет, пусть их (хотя априорно приписывать комедийному жанру бессмысленную развлекательность – это, пожалуй, потянет на революцию в теории театра). Говорить об откровенно плохих спектаклях, поставленных невесть кем, тоже занятие праздное (хотя невесть кого становится всё больше). Но вот, бывало, смотришь какой-нибудь спектакль из числа «обязательных для рецензирования». И вроде ничего нигде не жмёт. Разобрано. Сработано. Отыграно. Всё очень ответственно, можно даже сказать – респектабельно. А эффект нулевой; не работает; подумать не о чем. И недаром.

Можно сколь угодно умно разобрать пьесу. Можно прочертить актёрам внятную линию роли. Можно грамотно развести мизансцены. Можно даже пригласить кого-нибудь всем известных художников по свету (одного из двух). В конце концов, не побояться и позвать Благодёра. Но если режиссёр не стремится заставить зрителей задуматься; если он на протяжении двух-трёх часов спектакля ежеминутно, каждым приёмом, в полный голос не настаивает на том мироустройстве, которое он, по идее, обязан был в этом спектакле воплотить, - ничего не будет. А он и не настаивает. Ему не на чем. Полтора века назад Генрих Гейне написал: «Теперь не строят готических соборов. В былое время у людей были убеждения; у нас, современников, есть лишь мнения; а мнения мало для того, чтобы создать готический собор». Гейне просто не сознавал своего счастья. У наших современников нет даже мнений.

Мы уже давно ничего никому не навязываем, Боже упаси, и ни на чём не настаиваем. Мы настолько уважаем мнение других, что из щепетильности предпочитаем им вовсе не интересоваться. Мы, не моргнув глазом, можем сказать: «Это просто моё мнение, но я в нём не уверен», - хотя мнение, по определению, – это как раз то, в чём ты уверен. Но мы стали очень скромны. Слишком скромны, чтобы высказывать своё мнение; слишком скромны, чтобы его иметь. Завтра мы, пожалуй, окажемся слишком скромны, чтобы думать. Послезавтра – не решимся навязать второкласснику таблицу умножения, а ещё день спустя – на всякий случай забудем её сами. Возможно, для социальной жизни подобная беспредельная скромность – великое достоинство. Но для театрального режиссёра – великий грех. Смертный.

Впрочем, что это я? Словно бы заключив некий тайный идеологический пакт, деятели петербургского театра, срывая голос до хрипоты, именно что настаивают на двух идеях, проводя их от спектакля к спектаклю почти на всех площадках города и вызывая нешуточное «дежа вю» у любого зрителя, буде тому вздумается прислушаться к авторским настояниям. Звучат эти последние так: «Любить – это очень хорошо. А вот убивать – это как раз, наоборот, очень плохо». Как бы сказал оторопевший чеховский герой, «богатая идея». Впрочем, виноват, есть и ещё одна, третья, особенно ценная: «В смерти есть порой какая-то несправедливость». С тем зрителем, который выйдет со спектакля, глубоко задумавшись над какой-нибудь из этих сентенций, встречаться, согласитесь, немного боязно.

Ах, не правы те, кто скорбит об упадке профессионализма в нашем современном театре! Вы только вдумайтесь: каким же невероятным мастерством надо обладать, чтобы подверстать под три куцых фразы всю мировую драматургию! Как же надо извернуться, чтобы втиснуть сюда тех самых Синга, Стриндберга или Ибсена! Ведь и они трое, и прочие подобные им гении, фигурирующие в петербургской театральной афише, потому в своё время и вызывали скандалы и шумиху (а некоторые и поныне вызывают, только в других странах), что осмеливались во всеуслышание не соглашаться – или, по крайней мере, соглашаться лишь отчасти – с этими извечными лозунгами гремучей пошлости. Но у их скромных, робких интерпретаторов вовсе нет такой задачи – воссоздать на сцене авторский мир, со всей решимостью мысли и яростью образов. И уж тем более – трактовать его по-своему: с чем-то согласиться, что-то оспорить, что-то поставить под сомнение, а результат своего диалога с драматургом, со всеми сопряжёнными эмоциями, вынести на высший суд – зрительский. Они, интерпретаторы, по скромности своей (которую, пожалуй, пора уж обозвать истинным именем – скудостью) решаются разве что, по их излюбленному выражению, «прикоснуться к миру такого-то классика». Очень точное, кстати, выражение. Прикоснутся – и тут же пальчик отдёрнут. А как же: о мир этих классиков и ожечься недолго.

Возможно, следует оговориться. Никто не предлагает проповедовать идеи противоположного толка: что любить – плохо, убивать – хорошо, а смерть неизменно предстаёт как высшая справедливость. И в классической драматургии вряд ли сыщется автор (за исключением разве что маркиза де Сада), который бы подобные воззрения защищал. Но нельзя ли хоть чуть-чуть расширить спектр? Нельзя ли хоть немного отбросить скромность и высказать, наконец, своё мнение по поводу драматургического материала? Нельзя ли сделать так, чтобы мизансцены – пусть даже в ущерб грамотности – начали выражать определённую, чётко очерченную мысль, а актёрская игра взывала не только к сопереживанию, но и к прочтению? Пусть всё будет резко, жёстко, спорно, вызывающе – только, пожалуйста, не надо ещё раз про то, что «любить – хорошо». Выражаясь языком программистов, давайте примем это «по умолчанию». Давайте считать, что это мы уже усвоили, ладно? Как говорил Сенека, «не согласись со мной хоть в чём-нибудь, чтобы нас было двое». Несогласие – начало любой мысли. Ведь в идеале художник (драматург, режиссёр, актёр) провоцирует зрителя именно на несогласие, чтобы затем убедить его с помощью художественных образов. Для того эти самые образы и воплощаются в физической реальности театра, которая, будучи правильно организована, неизменно оказывается сильнее и убедительнее любых предвзятых идеологем. А нам-то невдомёк, почему это образный язык современного театра так оскудел… Не нужен оказался, потому и оскудел.

И вот ещё что, напоследок. Как известно, любой художник, достойный этого звания, борется именно что с пошлостью: жизни, мысли и души. Тот же, кто не решается со всей определенностью проявить художественную волю - тот сей же час, неминуемо начинает исповедовать пошлость, сколь бы умело, профессионально и даже по-своему тонко он это не делал. Так что не надо больше разносить яблок. У нас от них уже оскомина. Пусть с нами просто поговорят со сцены, если есть о чём. Мы всё там же. В двадцать третьем ряду.

Алексей ГУСЕВ

"ИМПЕРИЯ  ДРАМЫ"  №  3 -  январь 2007 года