З А В Е Щ А Н И Е О Р Ф Е Я
О ВЕРНОСТИ ТРАДИЦИИ
Мы не любим «Комеди Франсэз». Как и вообще французский театр, символом которого «Комеди Франсэз» является. Английский вот любим — хотя бы потому, что на извечный русский вопрос «Ты меня уважаешь?» там отвечают недвусмысленно: ставят Чехова не реже, чем родного Шекспира. Немецкий ценим — за Брехта (ради него можно даже забыть о Рейнхардте), он наш козырь в полемике: на вопрос-упрёк «Вы признаёте только Станиславского?» всегда можно возразить «Отчего же, вот есть ещё и Брехт». Итальянский признаём — за простонародность традиции и благодаря эмблеме Вахтанговского театра. Даже польский терпим: братья-славяне, а чего отчебучивают!.. аж Гротовского себе позволили!.. А к французам вражда прямо-таки родственная. Всё безжизненно, бесчеловечно, заученные жесты и интонации веками передаются из поколения в поколение, засилье традиции, триумф техники над вожделенными духов- и душевностью. Расин архаичен, Гюго и вовсе невозможен; Мольер, правда, хорош, но они и его выхолостили. Остаются Лабиш и Скриб. Что, не так?..
Ну вот что. По порядку. Лабиш и Скриб ещё неизвестно, на чьих сценах чаще идут. Неумение ставить Расина и Гюго зачитывать себе в преимущество — финт, которому позавидовали бы хитроумные французские иезуиты. Что касается заученных жестов и интонаций — это по преимуществу миф, относящийся к временам, когда российские театралы в последний раз имели возможность подробно и регулярно наблюдать французскую театральную жизнь, — то есть примерно вековой давности. Но тогда, в «дорежиссёрскую» эпоху, актёрский обычай передавать удачные мизансценические и исполнительские находки ученикам был во всех странах, не исключая и Россию. Специфически же французского в этом мифе — собственно французский язык, который благодаря своему устройству (в первую очередь отсутствию ударения) позволяет столь певучую ритмизацию сценической речи, которая в любом другом языке производила бы впечатление вычурности и претенциозности — и которая для чужестранного уха и впрямь кажется выученной с чьего-то голоса. Про конфликт между техничностью и духовностью вопрос особый, слишком уж по-разному смотрят на соотношение между ритуалом и внутренней жизнью православная и католическая культурные традиции, — но тогда и вся западная культура, боюсь, окажется неприемлемой для нашей, скифской-то… Что там осталось? Выхолощенный Мольер и засилье традиции? И ещё безжизненность? Так вот о них.
Мольера и впрямь легко выхолостить. С авторами, которым больше трёх веков, это вообще сделать нетрудно. Достаточно поставить их так, словно за прошедшие три века ничего не произошло. Словно не было ни взятия Бастилии, ни Аустерлица, ни Освенцима, — словом, ничего из того, что изменило само определение человека и человеческого. Есть, впрочем, и другой верный способ погубить классика, прямо противоположный. Опять же сделать вид, будто время, которое прошло от него до нас, не прошло, — только будто не мы живём как бы тогда, а он живёт как бы сейчас. Раздать дворянам мобильники, переодеть сводней в латекс, усадить поэтов за лэптопы. И наплевать на то, что если шпагу можно приравнять к перу, то вот к лэптопу из всего оружия можно приравнять разве что ядерный чемоданчик, умение пользоваться которым, боюсь, изменит психологический портрет Сирано до неузнаваемости…
«Комеди Франсэз» вроде бы идёт по первому пути. В «Доме Мольера» Мольера ставят не то что часто — постоянно, не меняя, как правило, ни запятой, не купируя даже архаичнейшие балеты и пантомимы. За редкими исключениями — в костюмах если и не аутентичных, то неопределённо-старомодных. Но достаточно взглянуть на постановки, скажем, последних десяти лет — и станет очевидно: самого Мольера при виде спектаклей своих последователей постигло бы глубокое недоумение. Не злость, не разочарование — он бы попросту не понял, почему во всём спектакле так странно смещены акценты. Почему публика не хохочет, когда унижают господина де Пурсоньяка, или Журдена, или Дандена, или когда Гарпагон жалуется на потерю шкатулки. Почему от драк и свар и не пахнет весёлым фарсом, — скорее каким-то жутким гротеском. И почему те молодые предприимчивые люди, которые на потеху зрителям устраивают всевозможные маскарадные действа, чтобы обдурить маньяков-протагонистов, — почему же они, при всей своей изобретательности и остроумии, вызывают у публики так мало симпатии…
Да потому что время — прошло. Потому что и Бастилия уже была взята, и Декларация прав человека уже была подписана, и в Империи, воздвигнутой на аустерлицском триумфе, уже зародилась буржуазия со всей своей культурой и психологией, и пуговицы из людей уже изготавливали в промышленных количествах. Мольер работал в низком жанре, и знал о его низости, и соответствовал своей задаче — а это означало, в буквальном смысле, что публика на его героев будет смотреть сверху вниз, так что унижение входит в правила игры. Но те правила игры оказались отменены. А цена, уплаченная за эту отмену, была столь непомерна, что вернуть её назад уже невозможно — даже на один вечер и в высоких музейных интересах. И не надо переодевать господина де Пурсоньяка в современное платье, чтобы применить к нему эти современные мерки, — к унижению человека нельзя отнестись по-иному даже в том случае, если он одет сообразно той эпохе, когда это было можно. Иными словами, на него уже никто не посмотрит сверху вниз. Чтобы сохранить пресловутую «мольеровскую» традицию — точной и недвусмысленной интонационной характеристики, не занижаемого до «достоверного» мельтешения жеста, прозрачности сюжетной конструкции, — театру «Комеди Франсэз» потребовалось сменить Мольеру жанр. Низкая комедия стала высокой. А это значит, в свою очередь, что зрителям предлагается взгляд не унижающих, но унижаемого. Пурсоньяка, Журдена, Дандена. Страшно вымолвить — Гарпагона.
Мир, увиденный этим взглядом, странен. В нём почти что нет места здравому смыслу, которым руководствуются те самые «молодые предприимчивые люди». И законы, по которым этот мир строится, столь чётко очерчены — эстетической задачей с одной стороны, жизненной правдой с другой, — что и вполне «проходные», ни на что не претендующие спектакли «Комеди Франсэз» способны изумить чёткостью режиссёрского решения даже самого искушённого зрителя. Соперник-дворянин в спектакле Катрин Ижель «Жорж Данден» предстаёт с выбеленным лицом и в чёрном одеянии графа Дракулы. Аптекарь и доктора, осаждающие господина де Пурсоньяка (режиссёр Филипп Адриен), словно сошли с самых жутких страниц Майринка, а солдаты, задерживающие героя в последнем акте, обхватывают его огромными медвежьими лапами. Господин де Журден (режиссёр Жан-Луи Бенуа) наслаждается буколическим задником, пока не приходят жена со служанкой и не тянут за верёвку, оставленную машинистами сцены на виду у зрителей, и не обнажают невзрачный и неопровержимый в своей реальности мещанский быт. К приходу графини Журден, естественно, снова возвращает задник на место. Однако когда начинается «турецкий акт», тот сам собой, как-то очень медленно, словно во сне, начинает подниматься (чему Журден, сидящий рядом с верёвкой несказанно удивляется), обнаруживая за собой абсолютно ирреальную перспективу колонн, терящуюся в синеватой дымке, и одинокую фигуру турка в глубине сцены. Так начинается не весёлый розыгрыш, не фарсовая проделка, — но серьёзное, глубокое, спокойное сумасшествие главного героя. В финале все влюблённые счастливо воссоединяются друг с другом, маскарад удался, — но вот вновь на сцене обычный мещанский дом, в пустую комнату входит госпожа Журден, садится на стул и бессильно роняет голову на руки. Счастье молодых стоило чудаковатому старику последних остатков разума.
И подлинно невыносим монолог Гарпагона о пропавшей шкатулке в «Скупом» Андрея Щербана — Жерар Жирудон являет в этой сцене такой уровень актёрского мастерства, какого во всём мировом театре за всё минувшее столетие достигали единицы; а тем временем изо всех углов следят за Гарпагоном чьи-то взгляды, тянутся сквозь стены чьи-то руки… Нет, конечно, режиссёр вовсе не обеляет Гарпагона, — Жирудон создаёт образ сложнейший, но весьма малопривлекательный. Но суть в том, что иной взгляд на происходящее в классической комедии — кроме как глазами главного героя, кем бы он ни был — сегодня невозможен. Смешное оказывается непереносимее трагического. Сходит с ума Журден, опускается в разверстую могилу Гарпагон, выпадает земля из обессилевших рук крестьянина Дандена… Так выглядит ныне мольеровская традиция в «Доме Мольера».
Алексей ГУСЕВ
ИМПЕРИЯ ДРАМЫ № 8 - сентябрь 2007 года
